Начало Великой Отечественной: Воспоминания московской студентки о лете и осени 1941 года

История подтверждает свою истинность не только сухими фактами, но и живыми воспоминаниями очевидцев. Представляем записки москвички Ирины Кошелевой о начале Великой Отечественной войны. Эти ценные свидетельства, переданные её дочерью, историком Ольгой Евгеньевной Кошелевой, были бережно сокращены, чтобы сохранить суть. К сожалению, Ирина Владимировна не дожила до момента их публикации.

Воспоминания Ирины Кошелевой, словно страницы личного дневника, подробно фиксируют те страшные дни. Читая их сегодня, можно живо представить события, разворачивающиеся как кадры кинохроники.

22 июня 1941 года

Завтра, 23-го, мне предстоял последний экзамен по курсу зарубежного искусства у профессора Тарабукина, который напоминал мне сэра Пиквика своим добродушием. Утром 22 июня я ехала на троллейбусе № 5 в Музей изобразительных искусств, чтобы ещё раз прогуляться по его залам. В полупустой троллейбус на улице Герцена вскочил молодой человек и, не скрывая волнения, воскликнул: «Слышали?! Война!».

23 июня

Экзамен успешно сдан. Первый курс окончен.

У входа во ВГИК появилось объявление, призывающее всех комсомольцев немедленно явиться в Райком комсомола. 25 июня в Райкоме сообщили, что те, кто желает помочь Родине, должны прийти на следующий день к 8 утра, взяв с собой смену белья, кружку, ложку, еды на сутки. Родственников просили предупредить, что писать с места пребывания будет нельзя. Нам не сообщали, куда и зачем мы едем, но уверяли, что это важное задание для обороны страны. Я была патриоткой и горела желанием помочь.

26 июня

В 8 утра нас рассадили по автобусам. Их было множество, около двадцати или больше. Нас тоже было очень много, но знакомых со своего курса или из ВГИКа я никого не видела. Я оказалась в автобусе с группой учащихся балетной школы Большого театра. Мы ехали несколько часов по Минскому шоссе, затем свернули на просёлочную дорогу, которая привела нас в деревню.

Здесь мы высадились. Нас переписали, разделили на два отряда и назначили командиров. Руководил всем немолодой, но доброжелательный офицер. Нас расселили по несколько человек в крестьянские избы. Через час все должны были собраться у правления колхоза. Там нам объявили, что мы будем создавать крайне важное оборонное сооружение – противотанковый ров. Нас отвели на место строительства, расположенное недалеко от деревни. Контуры рва уже были намечены. Его ширина, превышающая длину самого большого танка, составляла четыре-пять метров, а глубина должна была достигать четырёх метров. На метр-полтора он уже был вырыт, вероятно, специальной техникой.

Нам объяснили, что в нескольких километрах слева находится город и железнодорожная станция, откуда начинается ров, а справа, неподалёку, проходит шоссе, за которое уходит дальше. Там будут работать другие отряды. Наша задача – создать непреодолимую преграду для вражеских танков, если вдруг они дойдут до этих мест, что считалось маловероятным. Еду мы должны были готовить сами, хлеб обещали привозить. Каждому выдали крупу (пшено и гречка) и мясные консервы.

Конец июня

Мы работали с раннего утра до позднего вечера с перерывом на обед, копая лопатами и выбрасывая землю наверх. Но это было возможно только первое время; когда глубина рва увеличилась, сил забрасывать землю наверх не хватало, и она часто осыпалась обратно. Тогда привезли носилки и сделали в нескольких местах боковые спуски. Одни наполняли носилки, другие поднимались с ними наверх. В основном в отряде были девушки.

В Москву мы собирались наспех, не зная, куда и зачем едем (это была государственная тайна), поэтому не все взяли запасную пару обуви. Многие были в босоножках. Через два-три дня нашего упорного труда на дне рва появилась вода, и чем глубже мы копали, тем больше её прибывало. Большинство работало босиком, благо погода была тёплой. В некоторых избах хозяйки готовили еду для своих постояльцев и питались вместе с ними. Другие, не имея ни сил, ни времени на готовку, ели хлеб и консервы. Многие болели. После работы первым делом мы интересовались сводками с фронтов. Наши войска отступали с тяжёлыми боями по всем направлениям, фронт продвигался вглубь страны.

На вопрос о ближайшем городе к их деревне одна хозяйка ответила: «Дорогобуж», другая – «Гжатск» (ныне Гагарин). Вероятно, мы находились где-то между ними.

Однажды утром раздались взрывы, затем на горизонте широкой полосой взметнулось зарево пожара, и поднялись клубы чёрного дыма. Немцы разбомбили железную дорогу, станцию, забросали город зажигалками, вызвав многочисленные пожары. Самолеты пролетали над нами довольно часто. Мы ещё не умели отличать по звуку мотора свои от вражеских, да и не предполагали, что они могут летать над нашими головами, пока однажды в яркий солнечный день внезапно появившийся самолёт, спустившись довольно низко, пролетел вдоль нашего рва и дал пулемётную очередь. Это было так неожиданно, и мы были ещё совсем неопытны, поэтому никто даже не присел; мы застыли в изумлении, глядя на самолёт. Пули легли по краю насыпи, никого не задев. Видимо, лётчик не старался поразить цель, а хотел просто попугать.

Вечером наш командир, младший лейтенант, проинструктировал нас, как нужно вести себя в подобной ситуации: надо лечь и прижаться к земле. В нашем случае это означало лечь в воду, а сменной одежды у нас не было. Мы были полуголодные и измученные непосильным, непривычным трудом.

Начало июля

В один из дней два бомбардировщика сбросили бомбы над участком рва, который тянулся по другую сторону шоссе. Там были убитые и раненые. После этого поступило распоряжение работать ночью, а днём отдыхать. Ночи в июле были светлыми, но вода под ногами становилась холодной и достигала уже щиколотки. Все поголовно болели. Отсутствие связи с внешним миром, невозможность всё бросить и уехать, так как транспорта не было, местоположение оставалось неизвестным, а угроза обвинения в дезертирстве и возможного наказания — всё это приводило к состоянию обречённости и безнадёжности.

Особенно невыносимо тягостно стало после того, как очередной «мессершмитт» сбросил листовки, текст которых, составленный каким-то русским самодеятельным автором, в бездарной и пошлой форме содержал смысл, от осознания которого наша работа становилась ещё более утомительной. Содержание листовок было таково:

«Милые дамочки,
Не копайте вы эти ямочки,
Все равно наши танкочки
Перепрыгнут ваши
ямочки», — Вот так!

Однажды я проснулась от непонятного странного гула, доносившегося откуда-то очень издалека. Он не прекращался ни днём, ни ночью и становился всё громче. Утром появился тот пожилой офицер, который привёз нас сюда. От него мы узнали, что идёт бой под Смоленском, и он объявил день отдыха. Это приятное и желанное распоряжение, однако, поселило в сердце тревогу. Мы научились отличать по звуку немецкие самолёты от наших. Но наших не было совсем, немецкие большими группами пролетали над нами в сторону Москвы и потом возвращались обратно. Мы знали из сообщений по радио, что ни один вражеский самолёт не прорвался к Москве.

Наша оборона была надёжной. Взрывы бомб раздавались то справа в городе, то слева вдоль шоссе. На следующий день велено было всем собраться у правления колхоза. Добрый, симпатичный пожилой человек в военной форме (запомнилось страдальческое выражение его лица) долго не мог начать говорить. Наконец, он собрался с силами и сказал примерно следующее: «Ребята, обстановка на фронте осложнилась. Наши сражаются за Смоленск, немецкие войска могут оказаться здесь. Вы должны срочно отсюда уйти. Транспорта у нас нет, организованно увести вас нет возможности». В общем, это звучало как «Спасайся, кто может!».

Нам предложили разбиться на небольшие группы по 6-8 человек и идти в сторону Москвы, но не по шоссе, а вдоль него, лесами, стараясь не привлекать внимания и не задерживаться. В моей группе было шесть человек: два мальчика, девочка из балетной школы и две незнакомые мне девушки, которых я не помню.

20 июля

Два или три дня мы шли пешком до Можайска. Совершенно не помню, как нам удалось кого-то разжалобить и, несмотря на запреты, оказаться в кузове грузовика. До Москвы нас подвезли. Большую часть пути мы лежали, накрытые брезентом, в страхе, что может быть проверка. Не помню, как я оказалась дома.

22 июля

В Москве почти ежедневно объявлялись воздушные тревоги. Во время тревоги, когда улицы пустели, я стремилась выйти из дома, хотелось видеть небо. На улице мне было менее страшно, а в здании давило ощущение нескольких этажей кирпича и балок над головой. Ровно через месяц после начала войны отец пошёл по делу к знакомому художнику, жившему в большом новом доме на углу Каляевской и Оружейного переулка. Он взял меня с собой. Тревогу объявили, когда мы были в нескольких шагах от дома. Мы вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Навстречу нам спускался человек, к которому мы шли. Он предложил нам пройти с ним в бомбоубежище, так как он дежурный и обязательно должен был быть там, а после отбоя мы бы поднялись к нему в квартиру.

Подвал, куда мы спустились, был большим и весь заставлен скамейками, лежаками, между которыми, опираясь на них, лежали доски. Народу собралось много, в основном женщины с детьми, спустившиеся с верхних этажей. Это было единственное бомбоубежище, которое я посетила за время войны. Прошёл час и более, но отбоя не было. Иногда можно было слышать глухие выстрелы зениток.

Время от времени приходили дежурные с информацией о том, что происходит за стенами здания. Сказали, что прорвался один самолёт, наши поймали его прожекторами, и по нему бьют зенитки. И вдруг раздался оглушительный взрыв, казалось, что содрогнулась земля; здание вздрогнуло, но осталось цело. Когда мы вышли после отбоя на улицу, уже светало. Бомба прямым попаданием разрушила здание гостиницы «София» на площади Маяковского.

В других местах города, как говорили, было сброшено ещё три бомбы. Это была первая бомбёжка Москвы. На следующий день бомба упала на здание театра Вахтангова, и погиб мой любимый актёр Куза, дежуривший на крыше театра. Постепенно к бомбёжкам привыкли; они были если не ежедневно, то очень часто и всегда в одно и то же время, так что можно было спланировать свои дела.

Август

На фронтах наши войска по-прежнему отступали. Продукты теперь выдавали по карточкам, магазины были пусты. Карточек у нас не было, оставалось немного какой-то крупы. Отца в Москве не было, он занимался маскировкой военных заводов в городе Горьком. Мама что-то продала и выручила какую-то сумму денег, но в магазинах, кроме крабовых консервов и плиток шоколада, купить было нечего. Этим мы и питались. Хлеб покупали на рынке. Уже вовсю шла эвакуация. Мне пришла повестка из ВГИКа с сообщением о том, что институт эвакуируется в Алма-Ату. Я не поехала. Дни шли за днями, пустые, тревожные, безрадостные.

16 октября

В этот день фашистские войска прорвали фронт на ближайших подступах к Москве, и вторжение их в столицу стало весьма вероятным. Они взяли город в полукольцо и находились в 30-40 километрах от него. Естественно, началась паника.

Отец прислал мне доверенность на получение его зарплаты в каком-то отделе Министерства вооружения, и я утром 16 октября, ничего не подозревая, отправилась получать эти деньги. Выйдя на улицу Горького, я поняла, что происходит что-то необычное. Множество машин (легковых и грузовых) ехали доверху нагруженные в одном направлении – от Белорусского вокзала к центру, в том же направлении шли люди; одни везли пожитки в детских колясках, другие несли их в рюкзаках и сумках.

Когда я разыскала здание министерства и спросила, как пройти в бухгалтерию, на меня взглянули как на безумную. Какая бухгалтерия? Всё закрыто, никого нет. И министерства тоже нет. Несколько человек выносили из здания коробки и ящики из письменных столов с бумагами и бросали их в гигантский костёр, который полыхал посреди двора. До поздней ночи мы с соседями сидели на кухне в тревоге. Известно было, что многие «стратегические объекты» были заминированы и должны были быть взорваны в случае оставления города.

Но наступил следующий день, и... ничего не случилось. Через день или два в Москве появилось много военных в непривычной для нас форме – белая дубленка, перехваченная поясом и портупеей через плечо, тёплая шапка и, не помню точно, но, кажется, валенки. Это были вовремя подоспевшие войска из восточных районов Сибири. Они-то и спасли Москву. Немецкое командование, ошибочно полагая, что Москва тщательно укреплена и готовится к отчаянной обороне, решило временно приостановить наступление, чтобы перегруппировать силы и подтянуть резервы. Этих двух-трёх дней хватило и нашему командованию, чтобы собраться с силами.

СПРАВКА

Ирина Владимировна Кошелева (урождённая Тарасова) родилась в Москве 29 ноября 1921 года в московской семье. Её отец был архитектором, мать — частным репетитором английского языка. Окончив школу, в 1940 году Ирина поступила во ВГИК на сценарное отделение. Война прервала её обучение. Вернувшись из эвакуации, она поступила в МГПИ имени Потёмкина на филологический факультет.

По окончании вуза некоторое время работала в школе преподавателем русского языка и литературы. В 1950 году вышла замуж за Евгения Ивановича Кошелева, который работал на учебной киностудии ВГИКа. В 1952 году родилась их дочь. До выхода на пенсию Ирина Владимировна работала на кафедре русского языка и литературы во ВГИКе, где преподавала русский язык для иностранцев. На пенсии написала книгу воспоминаний. Умерла 2 декабря 2016 года.